ЯЗЫК - ЛИШЬ ОРГАН, ЧТОБ ТРЕПАТЬСЯ, А ЛАМПОЧКА, - ЧТОБЫ СВЕТИТЬ… ВОЛЬТАЖ БЫВАЕТ "ДВЕСТИ ДВАДЦАТЬ" - С НИМ НЕ СОВЕТУЮ ШУТИТЬ!
Лето 1958 года - лето электричества: в нашем селе - районном центре - установили дизельный генератор, вкопали вдоль улиц столбы, навешали провода и пустили ток в каждую хату, а в каждой хате разрешили повесить одну лампочку. До этого в 1953 году в нашей хате появилось радио - такая черная тарелка с тремя винтами в центре.
Так вот, про электричество… Единственный трофейный батарейный приёмник на нашей улице был у школьного военрука Игоря Николаевича и в доэлектрическую пору он иногда оживал, когда хозяин откуда-то привозил старые батареи "БАС-80". Из приёмника, двух огромных батарей, мотков провода он сооружал некое сооружение на старом гостином столе, подключал длиннющую проволоку с загадочно-таинственным названием "антенна" и начинал колдовать. Чаще бывало, что это сооружение молча смотрело на нас одним глазом и не подавало никаких признаков жизни. Тогда из-за наших пацанячьих спин, что набились в комнату послушать чудо, было слышно чмокание губами и треск горящего самосада и после паузы изрекалось заключение:
- Батареи дохлые… - это наш народный очумелец, дядько Сашко, он же кузнец, он же бондарь, он же шорник, он же ещё кто-либо до бесконечности, ставил окончательный диагноз, чем выводил из колдовского транса нашего военрука Игоря Николаевича. Между ними начиналась довольно бурная дискуссия, замечания тёти Вали - жены военрука - по поводу дядькиных плевков на недавно вымытый пол (единственный деревянный пол на нашей улице) нахально игнорировались и подкреплялись искрами, сыплющимися из дядькиной самокрутки. Когда обе стороны переходили к разрешению вопроса: "А ты кто такой?!", тетя Валя начинала нас выставлять на улицу. Конечно, ей не хотелось, чтобы мы узнали, что она рябая, и пудрой чего-то там прикрывает, и, что она где-то там лежала, а Игорь Николаевич её подобрал… В конце концов теоретическая часть переходила в практическую, и дядько Сашко хватал два провода от батарей и прикладывал к своему языку. Все замирали и ждали чего-то, но ничего не происходило и это удручающе действовало на военрука, он становился каким-то вялым, тусклым и не спорил с дядьком Сашком. А дядько Сашко-о. Не надо звука, достаточно было поглядеть на его мелкое, черное от копоти то-ли кузницы, то-ли его толстенных самокруток личико с колючими мелкими глазками-буравчиками под нависшими смоляными бровями, и сразу становилось ясно, кто есть "на поле он". В такие минуты мы, ребятня, не только побаивались его, но и уважали…
Отсюда и первое практическое наблюдение и умозаключение: дохлые батарейки можно лизать - ничего не будет! Вторую часть мы, пацаны, освоили сами: от хороших батареек во рту делается кисло, и только. Проверено многократно и с невероятно точным результатом.
Как я уже упоминал, то было в доэлектрическую эру. А тут, вместо сколько-то-линейной, вечно чадящей и прожорливой керосиновой лампы, в центре потолка появилась в хате селянина маленькая, кругленькая, сколько-то свечёвая лампочка, которая зажигалась почти каждый день с 9 вечера и до 11 ночи, потом несколько раз мигнув, гасла до следующего вечера. Лампочка эта была дефицит, и стоило перегореть ей, кругленькой, гладенькой, загаженной мухами, как наступала темнота и в хате и в душе уже привыкшего к ней семейства. Тогда её старались "достать", некоторые пытались её ремонтировать, в том числе и дядько Сашко, и иногда не без успеха. Так однажды, когда отца не было дома, у нас тоже перегорела эта лампочка (по заключению того же дядька Сашка - из-за того, что мать стирала мокрой тряпкой следы мух на лампочке, а надо было протирать сухой, а ещё лучше вообще не протирать!). Что делать?
Хорошо, что в этот вечер у нас засиделась тётка Федорька - жена дядька Сашка - она первой посоветовала позвать её мужа на помощь и здесь она проявила удивительный такт и не назвала его "а мий прыдурок". Сама ж его и позвала, кликнув его через два двора, но уже без такта. Дядько Сашко, не так чтоб вскоре, пришел со своей самокруткой (иногда с ней и спал - два раза чуть не самосжегся), к его приходу мать успела сбегать к тетке Лизке-соседке, одолжить у неё керосина, заправить и зажечь лампу, вытащенную из чуланчика, что в летней кухне. Короче, за ремонт лампочки он взялся после того, как прочел инструктаж матери по поводу мух и их влиянии на состояние, а дальше тетка Федорька бестактно прервала его и напомнила, зачем его сюда пригласили. И он приступил… Все заворожено наблюдали за дядькиными пассами, тётка даже семечки перестала лузгать, тишина воцарилась такая, что слышно стала мышиная возня в поддувале с весны не топленой печки. А он всё колдовал, плевал на доливку (земляной пол), подымал выплюнутый в сердцах окурок, осторожно поворачивал эту лампочку, плевал на неё и протирал рукавом, вворачивал и выворачивал её, и, конечно же, не молчал.
Наконец, тетка Федорька не выдержала, кинула в рот десяток семечек и, наверное, хотела дать дельный совет, но ей помешала загоревшаяся лампочка. Дядько степенно сошёл с табуретки и сел на неё в самом центре комнаты, прямо под лампочкой. Выдержал паузу и важно изрёк: "Перегорела нить…" и добавил: "с самого краю". Как он объяснил, в перерывах между тёткиными комментариями, то что нить перегорела с самого краю - это самое главное, иначе лампочку нельзя было бы поправить. Все искренне порадовались такому счастливому стечению обстоятельств: обрыв нити на самом краю, дядько Сашко оказался трезвым и не спал в своей столярне, до 23 часов осталось около 5-9 минут (двое часов, наши настенные и дядькова "Победа" показывали по-разному).
На следующий вечер лампочка сгорела окончательно и, видимо, не с того краю…
Как всякий прирожденный умелец, дядько Сашко проникся глубоким интересом к электричеству и всему тому, что окружало в то время это таинственное явление. Начало познаний совпало с какой-то неполадки в патроне, то-ли там что-то отошло, то-ли прикипело, но лампочка то горела, то мигала, то не включалась. Нужно было что-то делать самому, так как колхозного электрика с 21 до 23 часов найти было невозможно - парень только с армии вернулся, изголодался по любви и прочим армейским дефицитам, и, ясное дело, в эти часы догонял упущенное… А с другой стороны, когда тока нет, то как же его искать, не дают ток в дневное время! И вот дядько Сашко, под упрёки и стенания тетки Федорьки, решил, что он достаточно созрел для самостоятельного ремонта. И начал ремонт, а точнее даже не успел начать, как всё само кончилось. Толком он до сих пор не может объяснить, что так повлияло на него, и что произвело на него такое сильное потрясение. Позже он только и вспомнил, что было трясение, а ещё позже ему втолковали про 220 вольт и всё!... - обрыв нити!
Так вот однажды мы с другом, Толиком Квокой, в бурьянах, что в конце огородов, нашли батареи от приёмника. Наверное, их выбросил Игорь Николаевич, благо к тому времени они с учителем физики из проволоки и каких-то конденсаторов сделали в большом трофейном чемодане приспособление к приёмнику и тот начал шипеть и гудеть и ловить станцию. Правда эта станция передавала то же самое, что и радио-тарелка над столом в комнате Игоря Николаевича. Других станций, как его не дрючили, приёмник принимать не желал…
Находка, конечно же, нас обрадовала неимоверно. В тайне от всех, батареи были перенесены в бабушкину комнату и задвинуты под кровать в дальний угол. Почему? Моя бабушка Анюта была очень толстой, и если шпулька от её швейной машины закатывалась под кровать, доставать приходилось мне, сама она не то, что залезть под кровать, наклониться и посмотреть туда не могла. Это и гарантировало нам уверенность в том, что наша находка спрятана в надёжном месте. У меня там лежал даже немецкий "Шмайсер" и две противотанковые мины, найденные во время редких вылазок в дальнем Лозоватском лесу. И вот, когда дома никого не было, мы с Толиком вытащили эти тяжеленные батареи и первым делом решили проверить их на годность. Прикрутили проволочки и я с нетерпением лизнул проводки языком… Я до сих пор не могу передать то ощущение на языке, но я хорошо запомнил, как надо мною кудахтала тётя Федоря, а рядом тётка Лизка хлестала лозиной (прут из лозы), громко орущего сына Толика. Хорошо, если б этим и кончилось, но беда в одиночку не ходит: через некоторое время мой язык разболелся и, главное, так распух, что перестал помещаться во рту. Так что к приходу родителей и бабушки скрыть это было невозможно. Да и нереально, потому что тётка Федорька уже два часа висела на заборе и всем проходящим мимо сообщала:
- Витьк? вбыло током и вин сыдить, мычит и язык высолопив!!!
Я в самом деле не мог ни пожаловаться, ни язык втянуть в рот: он, распухший до невозможного, вывалился и висел как у известного сельского Коли-дурачка. Первым прибежал отец, он не упал в обморок, когда бабий телефон донес до него тётки Федоркину страшную весть. Правда, он бросил велосипед на дороге и, чтоб быстрее, прибежал так (?). Мама с велосипедом и бабушкой прилетели позже: им пришлось узнавать разноречивые подробности от каждого встречного, причём каждый заявлял, что сам меня видел собственными глазами, и что без заговора бабы-шепотухи - Лободыхи - тут не обойтись: "Так что крепись, Татьяна…".
Я сидел и ревел, слёзы и слюна свешивались со щёк. Батяня тоже молча плакал и не знал, что делать, только рушником аккуратно размазывал слюну и слёзы по моему и своему лицам. И тут, как черт из коробочки, появился дядько Сашко. Он деловито растолкал соседок, обсыпав их искрами самокрутки, куда-то отослал отца, и начал внимательно изучать мой распухший язык, потом откуда-то достал баночку с сапожной ваксой и намазал ею мой язык, а, чтобы успокоить и меня и публику, глубокомысленно изрёк: "А если бы 220…".
То-ли от сапожной мази, то-ли оттого, что это были не "220", но мне стало легче. К этому времени подошли мама с бабушкой… Ужасно представить, что подумали они, когда увидели моё чёрное от ваксы лицо, язык и мой в слюнях и ваксе живот. Теперь надо было их мазать ваксой, кропить водой и поливать нашатыркой…
С уважением - Виктор Юмачиков.
