ЗИМОЙ, КАК ПРАЗДНИКИ ПРОШЛИ,
В КАПУСТЕ МНЕ СЕСТРУ НАШЛИ
Мои неприятности начались с той поры, как в нашей хате появилась Надька - моя младшая сестра. Как мне объяснили, её нашли в капусте и принесли домой. Она так верещала, что, наверное, и искать не нужно было: капусту ещё осенью вырубили, за окном давно уже зима, видать с осени там лежала, а потом замерзла и орать начала. Вот её змеюку и пожалели, домой принесли, пригрели на мою голову.
Первый же неприятный и обидный момент не пришлось долго ждать - спать меня прогнали на кушетку, а моё место возле мамани заняла Надька. Обидно, конечно, и за батяню, его выселили на кухню, да так он там и остался на всю оставшуюся жизнь. "Приймак", как говорила бабушка. Всё внимание было приковано к сестре, а меня как будь-то и не существовало. Про меня вспоминали лишь тогда, когда нужно было что-нибудь подать, принести, принять.
Даже бабушка и та сдитинела: гу-гукала возле кучи из одеял и Надькиных причиндалов. От обиды плакать хотелось, но на меня никто не смотрел, а так просто плакать не тянуло. Погулять на улице и то сразу же отпускать стали, и канючить не надо было.
Я шел к Миколе, отвечал на вопросы его матери, пока Микола одевался, и мы с ним отправлялись на улицу. Холодно, скучно, колядование и Новый год давно прошли, конфеты-подушечки, что подарили на день рождения, давно съедены. - А пошли до бабы Оляны на печь, хоть семян поедим, - предлагает Микола, и мы направляемся к его бабке. Баба Оляна и дед Кузьма жили в самом начале улицы на бугре. Иногда старшие хлопцы и девчата катались с бугра на больших колхозных санях, иногда и нам перепадало скатиться с ними, если найдется место. Но сегодня на бугре было тихо и пусто, каникулы кончились, старшие были ещё в школе.
Мы с Миколой в сенях долго топаем ногами, старательно обметаем веником снег с валенок и, постучав, вваливаемся к бабе Оляне. Сухая и костлявая как старая акация, высокая баба Оляна по отношению к нам гостеприимством не отличалась, но и не гнала нас. Помогала нам раздеться и милостиво разрешала залезть на её протопленную с раннего утра огромную "русскую" печь - самую большую печь на нашей улице. А там у неё в большой макитре хранилось сушеное, пахучее и вкусное семя конопли. Мы с Миколой потихоньку таскали его горстями и ели, хрустя как мыши за припечком. Так и промучился до самого лета. А с лета начали меня приобщать к Надьке. Заставляли смотреть за нею, когда она проснется, когда есть-пить захочет, когда обгадится, зараза. А дальше - больше. Стали даже оставлять нас вдвоём в хате.
Работа, конечно, не пыльная, но уж очень скучная. Скуки ради попробовал её молоко в бутылочке - такая гадость, что даже сестричку жалко стало, и решил я её покормить по-людски - хлебом и салом. Сало сразу же не пошло: после первого же куска её вырвало вместе с молоком, а вот хлеб - ничего, пошел. А для вкуса я хлебом промокал срыгнутое молоко и по кусочку запихивал ей в рот: рот раскрыла - на, рот раскрыла - ещё получи, рот уже и не закрывается - получай. И так я увлекся кормёжкой, что не заметил, как вошла в комнату мать. За что она меня треснула, я тогда и не сообразил: Надька накормлена, лежит, от удовольствия аж глаза закатила, мордашка красная, не вякает и не кричит. Вот, когда мать хлеб стала выковыривать из неё, да на меня орать, Надьку по щекам хлопать и трясти, конечно, тут бы и я заверещал: напоили, накормили, а потом назад выдрали и по морде надавали. Надька закашляла, заревела, видно хлеб ей понравился, от обиды аж побледнела. А ведь у меня была девка - кровь с молоком, даже - с буряком, так точнее. Короче, тогда мне крепко влетело от матери, непонятно за что. Только я больше сестру не кормил.
Через год Надька ела всё, даже своё говно.
Иногда замечал, как, ползая в картошке, она приговаривала: - Ам, бубка! Ам, бубка, ам, бубка - я думал вначале, что она ягоды паслёна собирает и ест, а оказалось, что "бубка" - это красные, не то "божьи коровки", не то личинки колорадского жука на картошке. "Пусть ест" - подумал я, - "сколько дней уже "бубкает" и ничего с ней до сих пор не случилось".
Вот так и был я сторожем при ней. Правда, не всё время, а с перерывами. Когда дома никого не оставалось - бабушка к тому времени переехала к новому деду Иосифу в Измайловку жить - я налыгачем (такая веревка, которая набрасывается корове на рога) привязывал сестру к ручке комода и спокойно шел гулять на улицу. Тут главное вовремя издалека заметить, как возвращается мать домой, и вовремя отвязать Надьку. Неудобства такого содержания, конечно, были. Бывало, влетаешь в хату, а оно обосранное с ног до головы, зарёванное спит себе на привязи. Разбурхаешь и давай срочно драить её, пол, комод. Попадало иногда мне, но уже не так часто. Сестра к тому времени стала уже разговаривать, могла и выдать - надо было что-то придумывать новое. Помог случай. Однажды я случайно соскользнул в бочку с водой, что стояла под хатой для сбора дождевой воды. Утонуть не утонул, но выбраться сам не смог, помог Толик Квока - сосед. В период засухи воды в той бочке никогда и не было, так что идея созрела сама собой - содержать Надьку в бочке. А для комфорта набросать туда тряпок, её игрушек, накрыть марлей, чтоб мухи не кусали и - свобода! Так я и поступал. Я гуляю, и она гуляет (в бочке), я ворую с хлопцами кавуны на бахче, и она дрыхнет в бочке. Свобода!
Бывало вечером Надька пытается что-то наябедничать, так я сразу же отметал её кривотолки: - Так мы ж с нею играли целый день в хатки! Ото в бочке наша хатка была!
- Ну, и молодцы вы у меня, детки! - радовалась уставшая с работы мама.
Однажды, так вот пристроив сестренку в бочку, и, не обращая внимания на её жалобные вопли из бочки, заботливо укрыл бочку марлей и дунул к ватаге сверстников играть в жмурки-прятки среди верболоза в низине нашей балки. Все шло прекрасно, пока на горизонте в безоблачном небе не появилась тоненькая темная полоска тучек. В тот год лето было засушливым и мы не придавали никакого значения таким природным явлениям, как дохлая тучка на горизонте. У каждого из нас были младшие братья и сестры, и каждый выходил из положения как мог. Хорошим подспорьем были бабульки. Мы спокойно продолжали игры на природе, но внезапно обнаружили, что уже пол - неба затянуло громадными грозовыми облаками, что кругом все живое затихло и попряталось, уже задул ветер, поднимая в воздух клубы пыли и сухих кукурузных листьев. Пора бежать домой и быстренько готовиться к ливню: привести коз, пригнать гусей, снять с верёвок всякие постирушки и просто тряпки, а мне ещё и Надьку эвакуировать из бочки. Ударили первые раскаты грома - как сигнал к бегу домой. С Толькой Квокой на бегу договорились помочь друг другу с животиной и гусями, чем и занялись в первую очередь. Пока отвязывали коз, пока пригнали их, пока позагоняли во дворы гусей, гроза и ливень набрали мощь. Кругом стемнело, небо заволокло темно-серыми тучами, участились молнии и громы, и хлынул настоящий ливень-потоп.
Надеждой занялись в последнюю очередь. Она стояла в бочке под мощной струёй воды с крыши веранды и уже не кричала, а, только закрыв глаза, слизывала струи воды, соплей и слёз. Уровень воды в бочке доходил ей до шеи.
Вечером, умытая и причёсанная моя сестричка что-то лепетала матери про грозу, про страхи, а я сидел и думал о том, что никогда в жизни не буду оставлять её в бочке.
С уважением - Виктор Юмачиков.
